Петька рос в многодетной, бедной, даже, по сравнении с другими, семье, когда вся деревня голодала. Их, детей, было шестеро. Пятеро светленькие, почитай, белоголовые. Один Петька неведомо в кого удался. Сразу, когда родился – удивлению сельчан не было конца. Все приходили в избу к Губарям[1], что бы посмотреть на новорожденного «негритенка». А он, перебирая ручками и ножками истошно кричал, когда его бабы вертели из стороны в сторону, отыскивая хотя бы одно светлое место на тельце. Нельзя сказать, что бы малютка совсем уж негр был. Кожа чуть посветлее будет, чем у негритянского мальчика из кинофильма «Цирк». Волосики совсем не курчавые. Носик, сведущие старушки определили, с горбинкой будет. Посудачили, поохали, с сожалением и подозрением глядя на Глашу, маму мальчика, да и на этом успокоились, придя к выводу, что кто-то из татар казачьего отряда Небабы, побывавших здесь почти четыреста лет назад, таким образом аукнулся.

   Батя Петьки с Финской компании не вернулся. Пал смертью храбрых, и… так далее… Осталась бедная Глаша, почитай, одна с шестью детками на руках. Были у нее в деревне дядья, да одна тетка, которые, по мере возможности помогали ей и ее семейству. Да только, помощи особой от них ожидать не приходилось – у самих мал-мало-меньше по лавкам сидят. А тут и война нагрянула. Все мужики на фронт ушли. Совсем уж тут отчаялась, Глаша. Старшего, Митьку видимо, Бог пожалел и прибрал к себе. Утоп Митька. Зимой в прорубь провалился и утоп. За ним средненькая, Машка, от жабы грудной не спаслась. Осталось четверо их, малят. Петька, двенадцатилетний, изо всех сил старался помогать маме по хозяйству. В общем, хлебнула их семья горя во время оккупации по самую завязку.

   С той поры, после прихода Красной Армии, мама отправила Петьку в школу. Сказала:  «Как ни тяжело, а Петьку своего  выучу, так покойный отец хотел». Учились все: и первоклассники, и семиклассники - в одном помещении. Учительница-то одна была на всю школу. Две парты немцы не успели в печке сжечь, да еще мужики, которые на фронт не призвались, смастерили нечто похожее на столы. Петька старался, хотя учеба ему давалась с трудом.

   К этому времени он повзрослел и превратился в красивого нездешней красотой  паренька, похожего, то ли на цыгана, то ли на армянина. Напрасно охали и вздыхали старушки,- Петькина кожа с возрастом посветлела, а нос приобрел орлиные очертания. И уже ничто не напоминало в Петьке того арапченка, который кричал суча ножками. Правда, смуглая кожа, иссиня черные волосы и выдающийся нос, все-таки отличали его от односельчан.

   …Сидел Петька за партой неподалеку от  девочки Клавы, тоненькой, как тростиночка, с длинной русой косой. Уж, чем она его приворожила в этакие годы – теперь сказать трудно, только, смотрел Петька во время уроков больше не на  классную доску, а на Клаву, которая, впрочем, не обращала внимания на его томные взгляды. Первое время, после того, как Петька почувствовал призывное жжение в сердце, с Клавой они виделись редко. Так, в школе, на сенокосе, да на Брагинке летом во время купания. Клава училась хорошо. Даже, можно сказать, отлично училась. Как это часто бывает, учительница поручила Клаве подтянуть Петьку, « а то на второй год останется», - сказала она. Как она подтягивала его, об этом ни сам Петр, ни соседи не распространялись. Однако было очевидно, что Петька так подтянулся и втянулся в такой омут чувств к Клаве, что  уже никакая сила не смогла бы потушить пожар, полыхающий в душе у парня.

   …В общем, поженились они, как только стукнуло Пете восемнадцать. В Армию его не взяли потому, что он числился единственным кормильцем в семье. Мама Глаша к тому времени слегла в постель из-за болезни, да так и не поднялась больше. Свадьба получилась довольно  скромной. Так: соседи, да пара близких родственников со стороны Клавы. Петины дяди с фронта не вернулись. Единственная тетушка приказала долго жить. Вот и получилось, что с Петиной стороны одна мама присутствовала на свадьбе. Да и то, в прострации лежала, никого не узнавая.

   …Где это, когда такое в деревне видывалось! Петя свою Клаву, в прямом смысле слова, на руках носил. По улице. У всех на виду. Не только в день свадьбы, когда шли с сельсовета. Шутка ли: год проходит, а говорят, видели, как Петя возле реки Клавку нес. Два года проходит, а он, после прополки в саду, как с подводы ее снял, так и понес до самого дома. Пять проходит…  Да что там говорить! Любил он свою Клавку так, как не любил ни один мужчина в  Городище.  Да и люди бывалые, отведавшие  разные далекие места, тоже говорили, что такого чуда нигде не видели. Хлопцы, после работы и в выходные, вместе с взрослыми у «сбруйни» сидят, слушают, о чем старшие толкуют. К самогонке некоторые пристрастились. Но только не Петя. Этот с работы – прямиком домой, к Клаве, помогать ей по хозяйству управляться. Клава, тоже в избе редко сидела. Кто в те времена мог себе позволить не работать? Разве, физически ущербные, да на голову больные… Правда, как и во всякой уважающей себя деревне, были и здесь два-три горькие пьяницы. А как же, не без этого…

   Петя как пошел после женитьбы на ферму работать, так и не отходил от коров и быков всю свою трудовую жизнь. Зимой – доглядчиком, а летом – пастухом в поле и на болоте. Болота в то время были трясинные, малопроходимые. Почитай каждый день приходилось Пете бегать в деревню за подмогой – скотину за веревки из багны вытаскивать. Петя колхозное стадо знал как свое. В нем,  ходила и его коровка, которую ему колхоз дал еще теленком. Куры у него с Клавой были. Гусей держали. С гусями им вообще мороки мало было. Чуть подросли гусята, так их во главе с гусыней-матерью выгоняли на Брагинку, подрастать, да жир наедать. Раз-два в неделю сходит на реку Петя, пересчитает свой выводок – не пропала ли куда птица и, домой. А осенью, перед заморозками, с реки он их с Клавой домой гонят. Гусята уже не гусята, а полноправные гуси: здоровые, жирные, отъевшиеся в речных затоках. Идут, брюхом по земле тащатся.

   …Родились у них двое детишек. Первый - мальчик, через год – девочка. Хотели еще, да Бог отвернулся, не дал больше. Радовались они им беспредельно.

   … За хорошую работу, на отчетном собрании, вручили Пете в качестве премии велосипед, Харьковского завода. Довольный, катил железного коня Петя домой. А как же не быть довольным? Ванька подрастает, как научится ездить, будет на болото свежие, горячие обеды папке возить. Совсем другое дело!  А то с реки не вылезает. Раков, по норам да корягам, все ловит. Хотя, раки… кхм… тоже полезная вещь. А так, при деле пацан будет. На глазах.

   Дома Клавы не оказалось. К соседям, видимо, пошла по делу. Как же ее обрадовать, как удивить? Сказать просто и скромно: вот, мол, велосипед за хорошую работу дали? А вдруг она уже знает об этом? Нет, здесь надо придумать что-то необычное…  И придумал, Петя, на свою и на Клавину с детками голову…

   Клава шла домой с уверенностью, что Петя уже в избе, ждет ее. Небось, велосипед подаренный поставил на самое видное место. (Вся деревня уже знала об этом) А что, разве он хуже других? Пусть все знают, что начальство ее Петю ценит и уважает. Вон, велосипед… Шутка ли? Во дворе мужа не видать. В сенях и в первой половине – тоже. Тишина в избе стоит. Клава отклонила посцілку, которую вешали на двери от мух да так она и осталась на зиму висеть, и заглянула в горницу, переступив порог… Вдруг, из-за печки стремительно выскочило какое-то чудовище и заорало благим матом. Клава как стояла, так повалилась на пол, ударившись головой о выступ на стенке печки.

   Клава лежала на полу, а перед ней стоял Петя, держа в руках велосипед. С лица еще не сошла радостная улыбка… Что это с Клавой? Почему не радуется вместе со мной, почему лежит без движения? Я ведь, хотел сюрприз ей сделать! Может, слишком громко, слишком радостно крикнул? Петя бросился ее поднимать…

   … В больнице Клава пролежала почти полгода. В тот злополучный день у нее случился инсульт. Усугубил общее состояние больной, удар о печку. Клаву парализовало.

   Забирал ее Петя уже летом. Когда природа вовсю полыхала зеленью и теплом. Когда все вокруг радовалось: пищало, пело, щебетало, летало и бегало.  Петя одел Клаву, повязал платок и вынес ее легкое как пушинка тело, уложив на подводу. Клава лежала, худенькая, светленькая, молчаливая. Она уже никогда не сможет сказать ни единого слова. Петя аккуратно, чтобы не потревожить жену, уселся рядом, поправив у ее изголовья солому.

   - Но-о! – Послушный Орлик, словно понимая, кого везет, плавно двинулся с места. Петя неотрывно смотрел на Клаву. Орлик прекрасно знал дорогу…

   Я знал деда Петю очень хорошо. Он со своей Клавой жил неподалеку от меня. Дед Петя был очень, скажем, своеобразным человеком. Он радовался и, одновременно, удивлялся всему на свете. Он радовался, что хорошо прошел день. Испытывал бесконечное счастье от того, что раньше запланированного пришел с фермы домой. Он был уверен, что вода в его колодце – самая вкусная в деревне, и был рад угостить любого прохожего. Вы не подумайте, что он был с придурью, дед Петя. Да – в школе плохо учился, поэтому был малообразован. Да, он часто улыбался, как будто бы без причины. Но это казалось только на первый взгляд. Пообщавшись с ним близко несколько лет, я понял, что дед Петя очень добрый, по-деревенски умный, отзывчивый человек. Сколько раз я себя ловил на мысли: «Господи! Научи меня видеть даже в плохом - хорошее, как дед Петя. Ведь сколько мы, порой, злимся, изводя себя никчемными обидами при неудачах или маломальском горе!».

   Моя близкая родственница вышла замуж за Ивана, сына Пети и Клавы и они сразу после свадьбы уехали на Север, где и живут до сей поры, став россиянами. На правах родственника я часто бывал у деда Пети и бабы Клавы  в доме. Клава лежала в передней у печи, на кровати. (Что бы любой гость был на глазах) Лежала, сколько я ее знал: худенькая, миниатюрная, покорная. С ними жила их дочь – Соня. Росшая красивой стройной девушкой, она была похожа на свою мать. Да только и здесь поджидало несчастье дедово семейство. Тихо помешалась Сонька. В один день поснимала иконы и побросала  их в колодец. В другой – ошкуренную картошку выбросила, а шелуху в супе сварила. Дед долго скрывал от соседей Сонины проделки, да ведь - деревня, что от кого скроешь. Уговорили его повезти Соньку в областную психиатрическую больницу на обследование. С той поры Сонька чаще проводила время в больнице, чем дома.

   - Клашенька! Я же таебе волосики валосічкі ппорасчесываю… Какие они у тебя длинные стали да пригожие. А это что? Седой снова, гад, объявился…  Сейчас, потерпи, я тебе его вырву. Ты у меня еще не старуха. Нам еще до старых баб - о-го-го, как далеко…  Что ты хочешь сказать? Платье тебе одеть? То, шелковое? Ах ягодочка же ты моя, цветочек-роднюлечка! Сейчас я тебе… Сейчас, слезиночка ты моя!

   Дед Петя бежал в горницу и доставал из шифоньера то самое платье. Примчавшись в переднюю, он закрывал за собою дверь, оставляя, таким образом, меня одного. А оттуда доносилось:

   - Сейчас, Клашенька! Минуточку, пушиночка  моя!

   Через десять минут я увидел бабу Клаву в новом платье, гладко, на пробор причесанной. Мне даже показалось, что у нее чуть подкрашены губы. Дед с видом триумфатора смотрел на меня, как бы приглашая вместе с ним порадоваться красоте и нарядности его «ягодки». А она лежала, молчаливая, с огромными, по-молодому блестевшими глазами. Только уголки ее губ еле-еле подрагивали. Или мне показалось?

   Клава пролежала почти двадцать лет.  При ясном сознании, но без движения. Разговаривала она с мужем глазами, по выражению которых один он понимал, что она хочет сказать. Через каждые два-три дня дед Петя протирал ее тело влажным полотенцем, переодевая  в свежее белье. Сам готовил еду и сам кормил с ложечки. Помимо хлопот с Клавой, дед Петя ежедневно, до самой пенсии бегал на работу. Кроме всего этого, держал большое хозяйство: две коровы, свиньи, небольшое стадо овец и домашнюю птицу.

   - Клашка! Посмотри, чего я тебе принес! Молочко тепленькое, из-под самой коровки, какое ты любишь… Не хочеш? Давай компотика тогда попъем, сладенького. Вотт так, вот так, вишенька моя, не спеши! Подсушило во рту, пока я на ферме был?..

 … Вы скажете: так сам и виноват, нечего было пугать жену до состояния инсульта. Вот он и пытался, ухаживая за ней, искупить свою вину. Доля правды в ваших резонах есть. Однако я уверен, что не случись этого несчастья, все равно, дед Петя носил бы свою любовь на руках до конца своей жизни. Такой это был человек.

   А как бы поступили Вы, или кто-либо другой? Вы уверены, что не определили бы ее в интернат для инвалидов? Вы согласились бы ложиться вечером спать, и подниматься рано утром, держа «утку» под руками? Вы готовы такой Подвиг совершить? Подумайте… То-то.               

   …Бабка Клава скончалась ночью, во сне. Как тихо и незаметно прожила она свою непростую жизнь, так же тихо и незаметно отошла в иной мир. Мне довелось видеть, как перенес ее смерть дед Петя. После того как бабки обмыли ее, он, сам одел свою Клашку в ее любимое шелковое платье с голубыми цветами. А потом плакал дед Петя. Как плакал он, так мужчины не плачут. На улице было слышно, как в доме Губарей  ревет, то ли раненая собака, то ли какой зверь лесной в избе воет… Пять крепких мужиков держали деда Петю у края могилы – боялись, что в яму бросится, когда опускали  туда гроб с Клавой.

   В очередной свой приезд в Городище, я, как всегда было раньше, пошел проведать деда. Он был во дворе, возился по хозяйству. Коротко кивнув мне, он тихо промолвил:

   - Проходи в хату!

   Я вошел в переднюю. Рядом с печкой стояла все та же кровать, на которой пролежала двадцать лет баба Клава. Аккуратно застеленная, покрытая коўдрай с вышытыми гладью по всей длине веселыми цветами. Вошел дед Петя и сел на табурет, безвольно свесив руки и опустив голову. Молчал он, молчал и я, не зная как, и в какой форме сказать ему ласковое слово.

   - Ваня приезжал? – Вспомнил я, что он на похороны мой зять приехать не успел.

   Дед молчал, думая о чем-то своем.

   - Приезжал Ваня? – Повторил я.

   - А какиже, - он поднял на меня глаза. – Приезжали все… И внучку привозили. Клавкой назвали… Маленькая такая… - дед всхлипнул. – Как две капли воды пахожая на маю Клашку. Вот бы увидела да порадовалась… если бы не умерла…

   Он начал плакать, попискивая как грудной ребенок. Мое сердце не выдержало и я, на ходу, обнявши деда, выскочил на улицу.

   Дед Петя жив до сих пор. Только не видно его нигде. Сидит сиднем дома, ни с кем не общаясь.  Разве, за хлебом да сахаром в магазин сходит. Я несколько раз  пытался с ним поговорить, но разговора не получалось. Передо мной предстал совсем другой человек: замкнутый, незнакомый с потухшими глазами В горнице, на столе, застеленном вышитой Клавой скатертью, стоит в картонной рамке ее портрет. Перед ним, в граненом «малиновском» стакане – цветы.  

                                                                                                          Март, 2006 г.

   Недавно, на днях дед Петя умер. Я обнаружил деда мертвым, когда приехав в деревню, пошел его проведать…  Отошел он мир иной тихо, как и его Клава. Нет, не «отошел в мир иной», как принято считать, а, «пошел к своей Клаве». Так говорят люди в моей деревне.

   А в заколоченной деда Пети избе, перед портретом Клавы, по-прежнему стоит граненый «малиновский» стакан с цветами. Уже больше года прошло, а цветы стоят как живые. Сквозь стекло окна они хорошо видны. Через пару недель – пойду, проверю. Неужели они будут стоять так, всегда, не увядая?

                                                                                                   Июль. 2007г.